Виктор Совин о себе




Астма Доктор - это я

Так меня зовут пользователи интернета, потому что уже почти 40 лет я занимаюсь астмой. Но мало кто еще знает, что почти десять лет я занимаюсь писательской деятельностью, оставаясь при этом в роли научного консультанта центра "Астма-Сервис". А небольшой медицинский центр “Астма-Сервис”, организованный мной, продолжает свою жизнь уже под руководством моей ученицы, соратницы и “боевой подруги” Ирины Викторовны Луничкиной. Думаю, что с ее энергией “Астма-Сервис” будет существовать еще долго.
Ну, а сейчас о том, как все начиналось. С детства  я учился в Суворовском училище и через семь лет, окончив его с отличием, поступил в Военную Академию химической защиты (сейчас, правда, она называется по-другому).  Закончив учебу в академии, я практически через год расстался с армией из-за двух причин:  невозможности заниматься изобретательской деятельностью, которую я начал с четвертого курса обучения, и нежелания служить “начальником Чукотки”. И впоследствии не пожалел, о том, что оставил армию. Наоборот, мне повезло: когда в 1986 г. взорвалась Чернобыльская АЭС, многим моим однокашникам пришлось  “добровольно” устранять последствия халтуры бездарных атомных академиков и инженеров. Многие из них проявили настоящий героизм, но впоследствии страна не оценила их по достоинству, заставив влачить жалкое существование. Так же как и многих моих друзей по Суворовскому училищу, отдавших стране и армии всю свою жизнь и не получивших НИЧЕГО, кроме нищенской пенсии! Такой нищенской, что некоторые из них уже  умерли от необеспеченной и тяжелой жизни. Так что увольнение в запас обернулось для меня счастливым лотерейным билетом – возможностью продолжать свое образование и стать ученым.
С 1976 по 1989 г. моя жизнь проходила во 2-ом медицинском институте им. Н.И. Пирогова. Вначале студент, затем ординатор, аспирант и научный сотрудник кафедры А.Г. Чучалина. Образование инженера-химика, мне как врачу, принесло огромную пользу: я будучи аспирантом, сделал несколько изобретений, которые и помогли впоследствии разработать тот самый “метод Доктора Солопова”, о котором можно почитать в интернете. В его основе лежит применение супер мощных  ультразвуковых ингаляторов, на которые официальная медицина  даже сейчас не обращает внимания, не зная “с какого конца к ним подойти”. А тридцать лет назад это вообще рассматривалось как крамола и не соответствовало убогим взглядам “генералов” от медицины на лечение астмы. Естественно, что моя независимость  и пренебрежение к  догмам советской медицины,  организация собственного  медицинского кооператива «Пульмонолог» и нежелание “делиться” кооперативными доходами вылились в серьезные разногласия. В итоге последовало увольнение «по собственному желанию». Ну, а разногласия обернулись личной неприязнью и вскоре переросли в неприкрытую вражду. С 1989 по 1991 гг. я работал старшим научным сотрудником НИИ Возрастной физиологии и гигиены у одного из своих друзей – академика Д.В.Колесова (к сожалению, ушедшего уже из жизни). Благодаря его поддержке, я продолжил свои научные исследования, результатом которых стала моя первая монография “Эволюция астмы…”. Именно тогда стало понятно, отчего умирают астматики, какова причина внезапной смерти от астмы, и что следует делать, чтобы ее предотвратить. Весь наработанный мной медицинский материал был внедрен на практике в небольшом медицинском кооперативе “Пульмонолог” при поддержке замечательного человека и врача А.В.Ткачевой, приютившей мой кооператив на базе одной из поликлиник г. Москвы, где он просуществовал до 1992 года. Пока на ее место не пришел бывший коммунист-парторг – полуграмотный, наглый и жадный взяточник. В итоге кооператив был закрыт. Но не моя работа. Как мне работалось и жилось в те далекие 1991-1995 гг., можно узнать уже из газетных и журнальных публикаций, одним из авторов которых был замечательный человек и журналист Вячеслав Недогонов. Многие люди пытались помочь внедрить мои изобретения и наработки для всей страны. Но по повелению “генерала” от пульмонологии (сами знаете кого) мне перекрыли кислород даже в научных журналах. Но они не смогли запретить мне лечить больных и издавать книги. Так что, сколько бы “генеральских” подхалимов не выступало против моего метода, люди продолжали страдать от астмы и обращались ко мне, что принесло мне финансовую независимость и известность. А правоту доказала сама жизнь: я зарабатывал деньги на возвращении здоровья людям, а мой бывший шеф – известный академик (как и весь его НИИ) – за “продавливание” интересов фармацевтических фирм, торгующих лекарствами.
Ну, а тридцать лет спустя, прожив интересную жизнь и переосмыслив все события, я неожиданно для себя стал заниматься писательской деятельностью, выбрав в качестве псевдонима первые буквы своего ФИО  – Совин (СОлопов ВИктор Николаевич). Так вышла в свет первая небольшая повесть “Записки ординатора”. Тираж, правда, был невеликим – всего 2000 экз., но зато количество скачиваний электронной версии в интернете перевалило за сто тысяч. Через несколько лет я закончил вторую книгу - "Записки аспиранта астматической кафедры". И впоследствии отредактировал обе книги,  объединив их в первую книгу будущего романа под названием "Астматическая кафедра". Ее и публикую на этом сайте. Это мой привет бывшему шефу - А.Г. Чучалину из прошлого.

От автора, или как я писал этот роман

Бывшему Шефу привет из прошлого

Несколько лет назад ко мне попала необычная рукопись. Мой друг Доктор более двадцати пяти лет вел дневник. Писал он в него нечасто. Но все значительные с его точки зрения события, происходившие с ним, с его знакомыми или друзьями, он, бывало, долго и тщательно обдумывал. И если какая-то история казалось ему интересной или важной, он ее заносил в этот дневник. Хотя все записанное в действительности имело место, никаких имен он не называл. И в результате отдельные эпизоды личных заметок превратились в странную книгу, где все без исключения люди стали безымянными – указаны только их занятия или положение.

Доктор объяснил, что сделал это не случайно: каждый герой – это не существующая личность, а обобщенный образ, созданный впечатлениями от личных встреч с разными людьми, умноженный на его собственное воображение. Поэтому пусть читатель не ищет сходства и совпадений в этих записках с реальными событиями и людьми. А если таковые найдутся, то это – простая случайность. Так и я не стану называть имя главного героя, полагая, что все описанное могло бы иметь место где угодно и с каким угодно человеком. Доктор попросил меня опубликовать для начала эти записки в интернете, надеясь узнать мнение читателей, а впоследствии отредактировать и «причесать» написанное и, может быть, опубликовать в виде книги.

Понадобилось несколько лет, чтобы я смог разобрать лишь половину неразборчиво написанных страниц. Ведь почерк у Доктора, как и у всех его коллег по профессии, оставлял желать лучшего. «Расшифрованные» записи я по главам выкладывал на сайте в интернете, и из них сложилась эта книга. Конечно, это не просто публикация дневника Доктора в календарной последовательности дней и событий. Мне пришлось не только объединять огромное количество разрозненных записей, относящихся к одним и тем же событиям и персонажам, но и по ходу работы выстраивать сюжет. Поэтому пусть читателя не удивляет отсутствие строгой хронологии происходивших с Доктором событий. К тому же многие факты, отсутствовавшие в его дневнике, пришлось уточнять и добавлять в повесть с его слов, а кое-что – и домысливать. Ибо Доктор всегда, даже в отношениях с друзьями, отличался некоторой скрытностью. Поэтому еще раз повторю: пусть читатель не ищет сходства героев повести с реальными людьми, если таковые объявятся.

Выкладывая отдельные главы на сайте в интернете, я одновременно выстраивал сюжет, перекраивая его много раз. Может быть, оттого она многим и показалась интересной: мне присылали отзывы, замечания и даже пожелания. Ну, а когда последняя глава была написана, я убрал все черновики из интернета и потом еще много раз «отделывал» текст.

Что касается дальнейших планов, то в будущем я продолжу разбирать записи Доктора, потому что намерен опубликовать его дневник полностью. Может быть, кто-то спросит: «А о чем, собственно, эта книга? О медицине?» – Думаю, нет. Медицина – это только декорация, на фоне которой я попытался рассказать, как жили люди всего три десятилетия назад. Ведь, как мне кажется, жизнь за это время изменилась, а вот люди – нисколько!

Пролог

С детства Доктор мечтал стать ученым или изобретателем и сделать великое открытие. Он тогда, да и спустя много лет, довольно смутно представлял себе разницу между ученым и изобретателем. Однако главное, в чем был уверен, – это то, что в любом случае великое открытие будет сделано. А началось все с того, что он прочел фантастический рассказ о гении-неудачнике, открывшем способ, как превратиться в невидимку. Название рассказа как-то само собой забылось. Однако судьба главного героя, как и в известном романе «Человек-невидимка», сложилась довольно несчастливо, и великим он не стал. Правда, в отличие от романа Уэллса, это произошло более прозаично, и до убийства дело не дошло. К моменту, когда открытие было сделано, оно оказалось никому не нужным: исчезли государства и границы между ними, не стало своих и чужих, богатых и бедных, все были здоровы, счастливы и никак не могли приспособить к жизни в «золотом веке» это необычное открытие. Гений оказался неудачником и просто куда-то исчез, чтобы не докучать своим счастливым собратьям по планете.

Доктор – в то время еще ребенок – никак не мог поверить, чтобы такое замечательное открытие могло оказаться невостребованным. Он много раз представлял себе, как невидимый советский разведчик бродит среди не замечающих его врагов и какие геройские подвиги совершает благодаря такому замечательному открытию.

Других ситуаций, кроме борьбы разведчиков с врагами, он не мог себе вообразить, так как в это время был воспитанником суворовского училища, и героические военные темы были ему ближе всего. Примерами для него были великие полководцы Суворов и Кутузов, оружейники Токарев, создавший пистолет ТТ, и Калашников – изобретатель своего однофамильца-автомата, советские разведчики Зорге, Абель и многие другие. Однако маленький суворовец мечтал о другом: как он, окончив училище, а затем академию, служит в сверхсекретном научном оборонном институте. Работая днем и ночью, он делает великое изобретение, а еще лучше – открытие для Советского Союза и всех его друзей по социалистическому лагерю. Как и его литературный герой, будущий Доктор не ожидал, что это произойдет очень быстро: великое изобретение в ставшем уже безымянным рассказе сравнивалось с пирамидой, возводимой терпеливо и настойчиво долгие годы. А кирпичиками этой пирамиды должны были стать долгая и интересная учеба, обширные знания и тысячи трудных, но необычайно интересных экспериментов. В том, что он будет ученым, не было ни капли сомнений: училище он закончил с отличием и был направлен на учебу в военную академию. С тех пор прошло много лет…

Глава 1. Раковый

Доктор проснулся в середине ночи, по привычке посмотрев на часы: была половина второго. Его разбудили чьи-то шаги и кашель.

«Дежурный по училищу! – ужаснулся он. – Что теперь будет? Ведь заснул на посту!»

Проснулся совсем и вспомнил, что нет уже ни училища, ни нарядов с ночными бдениями. А вместо этого – скучная работа в терапевтическом отделении обычной городской больницы.

«Вот и делай открытия в «отделении для умирающих»! –подытожил он с досадой.

Да, читатель, мечтатель-Доктор стал заурядным врачом-ординатором обычной городской больницы. Ему шел тридцать второй год. Позади – суворовское училище, военная академия, медицинский институт. Девятнадцать лет учебы и никакого толка: он всего-навсего «молодой специалист» – ординатор первого года обучения. Фактически тот же студент, только с дипломом врача. А вместо изобретений и открытий – рутинная работа в терапевтическом отделении и утомительные ночные дежурства, напоминавшие ему о долгом военном детстве.

Да, не о таком он мечтал на выпускном курсе медицинского института: ему казалось, что он, имеющий два высших образования – инженера-химика и врача, непременно будет приглашен для интересной научной работы и в конце концов сделает свое главное изобретение или открытие в жизни. Действительно, на распределении ему повезло: его пригласили для дальнейшей учебы и работы в одно из управлений Минздрава страны, которое охраняло здоровье членов ЦК партии и правительства. Руководил управлением известный всей стране академик, а Шеф Доктора был в этом управлении одним из главных консультантов.

Ординатура, однако, оказалась обычной врачебной лямкой в терапевтическом отделении: очень уж удобным было для администрации больницы «затыкать дыры» неопытными выпускниками института. И почти все ординаторы первого года числились в «отделении для умирающих». Название это было, конечно, неофициальным и появилось случайно: как-то проходя по коридору Доктор услышал, как у больничного телефона-автомата вопила больная старуха:

«Я просилась на лечение в клинику, а меня привезли в отделение для умирающих!»

Ей-то было невдомек, что гордое название «клиника» прилепили к обычной городской больнице просто потому, что на ее базе располагалось несколько кафедр медицинского института. И на одной из этих кафедр – терапии – Доктор числился ординатором у Шефа.

Пока Доктор просыпался, кашель усилился, стал надрывным, а затем каким-то всхлипывающим.

«Придется вставать», – с тоской подумал он.

За всю свою более чем тридцатилетнюю жизнь он так ни разу и не отоспался. Неудивительно, что ночные бдения в больнице были для него сущей каторгой. Пока он вставал и выходил из ординаторской, прошло не более пяти минут, а из холла отделения слышался уже не кашель, а захлебывающееся клокотание. То, что он увидел, выйдя из ординаторской, показалось настолько странным, что он не поверил глазам: серый линолеум пола багровел огромными пятнами. От неожиданности и нереальности увиденного он оторопел и только затем понял: все вокруг было залито кровью.

«Вот тебе и спокойное дежурство», – пронеслась первая мысль и тут же пришла вторая:

«Кто?»

Хотя, наверное, спрашивать было излишне. Вот он, тощий, синий и небритый, работяга лет сорока, которого накануне вечером привезли умирать с раком легкого, сильными болями и кровохарканьем. Доктора он встретил словами:

– Ну вот и добралось до меня Министерство здраво… захоронения.

На что последний промолчал (хотя шутку оценил), но про себя отметил, что Раковый явно не жилец. Ведь не лечить – умирать привезли его в отделение для умирающих. Наверное, не зря так его назвали: немало престарелых людей отправляли оттуда прямо в морг. Правда, вслух об этом говорить было не принято. Давая указания об этом поступившем – Раковом, врач приемного отделения с ложью и в глазах, и в голосе заверяла:

– Вам с ним и делать ничего не надо. Давайте от кашля кодеин, при сильных болях морфин, а по поводу кровохарканья мы все меры приняли, думаю, до утра он дотянет. А там к нему уже родственники придут дежурить. Так что желаю вам, чтобы ночь была спокойной.

«Вот тебе и «дотянет», вот тебе и «делать ничего не надо»!

Все эти мысли пронеслись в голове Доктора за какие-то несколько секунд. И вот он уже трясет за плечо заснувшую на посту сестру со словами:

– Давай быстро делать все, что можно, – кивая головой в сторону холла, куда из-за отсутствия свободных мест в палатах и положили на ночь Ракового.

Но что можно сделать, когда не кровь, а жизнь толчками выходит изо рта сидящего на больничной койке, заливая алым потоком пижаму, простыню, и медленным красным ручейком струится на пол? Ничем уже нельзя помочь, и под сопение сестры, ставящей нужную только для истории болезни капельницу, приходится повторять почему-то еще не потерявшему сознание работяге:

– Все будет хорошо, все будет хорошо, только не кашляй!

Ведь так хочется верить, что все будет хорошо, и так хочется «дотянуть» до утра! Хотя уже давно знаешь, что смерть приходит за людьми обычно ночью. Наверное, понял это и Раковый, потому что вдруг открыл глаза и прошептал еле слышно:

– Все, это конец…

Но послышались Доктору в его словах сомнение и надежда. Как будто тот спрашивал:

«Ведь буду еще жить, ну хоть еще немного, пусть в больнице, пусть с болью, с кашлем и кровью? Ну хотя бы до утра, чтобы увидеть жену и детей, и если умереть, то с ними, а не с вами двумя из Министерства здраво…захоронения».

Но назло надежде и сомнению конец наступил: лицо исказилось, глаза закатились, тело дернулось и скатилось с постели в кровавую лужу. Доктор снова посмотрел на часы и не поверил своим глазам: на часах была половина второго ночи.

«Не может быть!» – первая мысль сменилась второй:

«Часы встали?»

Но секундная стрелка продолжала свой ход.

«В ординаторскую – там есть другие на стене».

Одна секунда до ординаторской, а там покрытые пылью и известью после ремонта, по-видимому, уже как год мертвые часы. Опять бегом в холл, и снова мистика: рядом с койкой Ракового сестра ставит капельницу, кровь продолжает течь изо рта, только уже не потоком, а тоненькой струйкой. Тот что-то тихо шепчет, но сразу же при появлении Доктора наступает конец: лицо искажается ужасной мукой, глаза закатываются, тело дергается и теперь уже во второй раз скатывается с постели в кровавую лужу. Ошеломленный взгляд на часы зафиксировал без четверти два ночи. Ничего не понимая, Доктор уставился на сестру, а та, видимо, чувствуя какую-то непонятную вину, стала как-то сбивчиво оправдываться:

– Не было вас на месте, нигде не могла найти, вот и пришлось ставить капельницу…

– Но ведь он же при мне сказал: «Все, это конец», – стал вслух вспоминать Доктор и тут же умолк: сестра ошеломленно уставилась на него, вид у нее был растерянный и испуганный…

Доктор – материалист, во всем любивший ясность и точность, не мог поверить, что такое могло произойти наяву. Оставалось одно объяснение: первая смерть ему приснилась. То, что Раковый – не жилец, было ясно сразу, возможные причины тоже не загадка. Вот только непонятно, почему все так точно совпало, хотя, если говорить по правде, совпал только конец. А в подобных случаях все довольно легко домыслить. Непонятно только, почему сестра не могла его найти? Но и тут есть объяснение: она сама проспала и прибежала к Раковому уже под конец. Оставалось не разъясненным, каким же образом он спал и одновременно бегал из ординаторской в холл и обратно, а если спал, то в какой именно момент встал? Решив, что разъяснит это позднее, Доктор ушел в ординаторскую за историей болезни умершего.

Оставшиеся до утра часы сестра мыла пол и оттирала от крови кровать и тумбочку. Доктор в ординаторской сочинял в истории болезни посмертный эпикриз, описывая, конечно же, все не так, как было на самом деле. Да и кто бы поверил, что можно дважды увидеть смерть безнадежно больного. Вот так закончилось для него не предвещавшее ничего особенного обычное ночное дежурство в отделении.

В девять утра он отчитывался за него на утренней конференции. По поводу умершего не возникло никаких вопросов: врач из приемного так обрисовала историю болезни Ракового, что действиями Доктора никто даже не поинтересовался. И только сестры в отделении как-то странно смотрели в его сторону и перешептывались. Доктор сразу понял: это не к добру. И действительно, через какое-то время его пригласила к себе Куратор этого отделения, одна из ассистентов кафедры Шефа.

Глава 2. Куратор

Должность Куратора – ассистента кафедры на базе клинической больницы – была в те годы очень неспокойной. Не потому, что много работы, а потому, что много хлопот, как эту должность сохранить, да еще если Шеф – тиран местного масштаба. Ассистент, как Янус, – персона в двух лицах. С одной стороны, он – преподаватель кафедры и ведет занятия со студентами мединститута, а с другой – занимается лечебной работой в отведенном ему отделении. Отсюда и зарплата у ассистента двойная: учебная ставка плюс лечебная ставка. Но в клинике Шефа никакой лечебной работой ассистенты не занимались. У них не было прикрепленных палат, поэтому они не делали обходов больных, не вели дневники в историях болезни, не делали лекарственных назначений и, как следствие, ни за что не отвечали. Вся их лечебная практика заключалась в том, что раз в неделю они обходили прикрепленные к одному из ординаторов палаты, делая формальную запись об осмотре больных ассистентом кафедры. Поэтому рабочий день у ассистента был коротким – до двух-трех часов дня, когда заканчивались занятия со студентами. Но все равно, в итоге за месяц набегала вполне приличная сумма, которая с годами росла в зависимости от педагогической нагрузки и стажа. Была только одна проблема: должность эта конкурсная, а выборы проходят каждые пять лет. И не дай Бог к следующему конкурсу не показаться Шефу достойным этого места! Да и молодые кадры добавляются каждый год, в основном из аспирантов. Все – сынки и дочки профессуры, а то и высоких чинов Минздрава. Тут уж, как говорится, «молодым везде у нас дорога», а старикам – заслуженный отдых и пенсия. Поэтому главное для ассистента – вовремя рассмотреть молодежь.

Ведь те, кто в ординатуре или аспирантуре от Минздрава, точно пойдут в ассистенты. И тут самое главное – явного претендента немного придержать. Конечно, вряд ли стоит лезть на рожон, если это сынок или дочка какого-нибудь высокопоставленного лица. А вот безродным – с неизвестной родословной – прямая дорога в научные сотрудники, лучше младшие. Пусть там и сеют «разумное, доброе, вечное». Только вот иногда бывает трудно понять, стоит ли кто за спиной очередного молодого претендента, а если стоит, то кто.

«Иной раз помощь чьему-нибудь чаду с известной фамилией может моральной выгодой обернуться, а может – и наоборот. Ты к нему со всей душой, а он завтра на твое место придет».

Таким вот невеселым раздумьям предавалась немолодая уже женщина – Куратор, с неприветливым и скорбным выражением лица. Подзабывшая, кстати, что она – самая что ни на есть блатная, племянница известнейшего кардиолога, имя которого носит крупнейший в стране институт. Увидев входящего Доктора, она, явно сделав над собой усилие, приветливо улыбнулась, но ход мыслей остался прежним.

«Ну, вот хотя бы этот: кто такой и откуда взялся? Ординатор Кремлевского управления и ведет себя уж больно независимо! Вчерашний студент, а имеет приличную машину, хотя в медицине фамилия неизвестная. Чей же он? Тут может быть кто угодно: мать, отец, тесть, теща или даже дядя с тетей, тогда по фамилии не определишь».

Да, тяжелые заботы грызли изнутри приветливую на вид женщину – Куратора, на носу у которой был очередной конкурс. Но Доктора она вызвала по другому поводу:

– Что там с Вами на дежурстве произошло? Говорят, смерть проспали?

Доктор в ответ предпочел изменить формулировку:

– Меня вовремя не оповестила сестра: ставила капельницу, ведь назначения на этот случай я ей продиктовал вечером накануне. Вероятно, увидев, как все началось, она посчитала более важным начать их выполнять, а затем уже искать меня. Но не успела.

Возразить Куратору было нечего, и она предпочла эту тему закрыть, но неудовольствие все же выразить.

– Вот Вы – совсем молодой врач, учитесь еще, а на дежурстве спите в ординаторской, а не наблюдаете больного в палате у постели!

Доктору давно уже надоела эта демагогия медицины прошлых веков, которую при случае напоминали еще студентам. Он брезгливо покривился, представив себя сидящим в старой обшарпанной палате, где ночью от тухлого запаха старых умирающих тел нечем дышать. Но ничего не ответил, а с опущенной головой стал крутить на пальце золотой перстень, что делал всегда, если сильно нервничал. Печатку он носил вместо обручального кольца – так ему больше нравилось. К сожалению, только ему, но не остальным.

– Что это Вы стоите и крутите? – имея в виду перстень, взъярилась Куратор. – С Вами ассистент кафедры разговаривает, а вы перстеньком с бриллиантами перед носом у нее вертите! Вели бы себя скромнее. Можно подумать, что папа у вас академик!

Это была очередная попытка выяснить родословную Доктора, который слишком уж независимо себя вел.

– Мои родители – простые люди, отец из рабочих, мать из служащих, – скромно ответил Доктор и тут же добавил:

– А что, детям простых людей не место в медицине?

Вместо ответа Куратор обиженно поджала губы и милостиво разрешила ему удалиться. Все, казалось, закончилось благополучно. Но это только казалось. Он вдруг вспомнил, что на следующий день предстоит важная встреча с заведующим кафедрой – Шефом.

Глава 3. Шеф

Знакомство Доктора с Шефом даже нельзя было назвать в прямом смысле таковым. Он просто его увидел на первой утренней врачебной конференции в новом учебном году, где помимо Шефа – ведущего – должно было присутствовать еще по крайней мере человек пятьдесят врачей и научных сотрудников. Доктор был уже наслышан о Шефе – молодом перспективном профессоре – и передовых исследованиях его сотрудников, которых он отбирал исключительно по способности мыслить и склонности к научной работе. И конечно, Доктор надеялся занять среди учеников Шефа не последнее место. В тот день Доктор пришел на конференцию за полчаса до начала. Казалось, наступает новая, необычная жизнь, и нужно было перевести дух, осмотреться, да и место занять поудобнее.

Когда Шеф вошел, Доктор от неожиданности даже не встал вместе со всеми, настолько был ошеломлен. Можно сказать, даже потрясен: ведь перед ним стоял вылитый Рафферти – главный герой одноименного телесериала, поставленного по американскому роману. Этакий рафинированный профсоюзный босс, готовый ради собственной выгоды продать кого угодно. Безукоризненно прилизанный, уверенный в себе и заранее готовый ответить на все вопросы – даже на те, которые могут погубить друзей и близких. В одно мгновение пронесся в голове у Доктора весь сериал про профсоюзного босса – негодяя и подлеца. И тут же появилось какое-то неясное чувство тревоги: он знал, что первое впечатление от увиденного для него всегда оказывалось верным. Хотя Доктор давно усвоил, что людей только встречают по одежке, а вот провожают – по уму. Но в этот момент он просто мечтал, чтобы первое впечатление оказалось обманчивым: мало ли что может померещиться с испугу при первом знакомстве с официальным «генералом» от медицины. Ибо то, что Шеф был личным консультантом первых людей в государстве, автоматически превращало его если не в светило науки, то в ее «генерала». Да и выбор был сделан, мосты сожжены и теперь только этот человек, непонятно чем вдруг напомнивший Доктору того самого профсоюзного Иуду – героя из прошедшего по телевидению сериала, должен был выдать ему пропуск в Большую Науку…

То, что наличие пропуска – обязательное условие, он вскоре понял: занимались научными исследованиями на кафедре лишь избранные – аспиранты и научные сотрудники. Аспиранты же, как позже уяснил для себя Доктор, почти все были блатные – сынки и дочки профессуры и начальников разного ранга. Было, правда, два-три человека «из народа», доказавших личную преданность и лояльность Шефу еще со студенческой скамьи. Личность же самого Доктора на кафедре никого вообще не заинтересовала: он был лишь одним из нескольких десятков ординаторов, попавших в клинику Шефа по распределению. А поскольку в ординатуру сразу после окончания института брали немногих, то и Доктора вначале тоже приняли за блатного. И, наверное, не стоило никому объяснять, откуда ты и кто. Но приученный к правде бывший суворовец не стал кривить душой и рассказал, что он с отличием окончил медицинский институт, а до этого – военную академию, и зачислен в ординатуру по распределению Управления Минздрава. Однако, он, так опрометчиво раскрывший свое незнатное происхождение, вскоре понял, что отсутствие высокопоставленных родственников оказалось роковым: относиться к нему стали совершенно по-другому.

Ну, а в первый день – после утренней врачебной конференции – не первой молодости женщина, появившаяся в конференц-зале в несвежем нейлоновом халате (вылитая тетка из магазина! – подумал о ней Доктор), сверившись с каким-то списком, объявила, что завтра он должен ехать на сельхозработы в колхоз – убирать картошку. Доктор оторопел: такого поворота событий он уж точно не ожидал. После распределения он не раз повторял себе:

«Все, уйду теперь в клинику, буду работать днем и ночью, пока не добьюсь своего!»

«Вот мне и работу достойную нашли, – про себя ехидно подумал он, – изучать химию гниющих корнеплодов!»

Доктор был уверен, что никуда насильно его не отправят. Другое дело, что категорический отказ от «битвы за урожай» в колхозе ему могут припомнить в будущем. Когда он учился в институте, ничто, кроме занятий, его там не задерживало: ни общественные дела, ни студенческие вечеринки, ни всякого рода добровольно-принудительные работы на овощных базах и в колхозах. И никакой комитет комсомола не мог формально его заставить заниматься подобным общественным идиотизмом: к третьему курсу он благополучно выбыл из комсомола по возрасту. Поэтому любые посягательства «комсомолистов» (как он их про себя называл) на свое свободное время Доктор – представитель беспартийной молодежи – пресекал в корне, не реагируя на их призывы к свободному труду. По правде говоря, «комсомолистов» и коммунистов Доктор возненавидел еще со времен учебы в суворовском училище, а затем в военной академии: ими были, как правило, самые отвратительные личности. Говорили они очень складно, но по глазам было видно, что не верят в то, что говорят, и уж совершенно точно не будут делать. Так же складно вещала эта тетка в халате: не забыла отметить ни продовольственную программу партии, ни трудную жизнь советских колхозников, ни важность обеспечения москвичей овощами, ни какой-то там патриотический долг.

Доктор внимательно выслушал все призывы и, сделав несчастное выражение лица, проинформировал обладательницу нейлонового наряда, что никуда поехать он не сможет, у него тяжелые семейные обстоятельства, а необходимую для освобождения от трудовой повинности справку из деканата ординатуры и аспирантуры он представит на днях. Судя по выражению лица активистки борьбы за урожай, Доктор понял, что нажил себе если не врага, то недоброжелателя. Поэтому, не теряя времени, он решил уточнить у еще одного кандидата на поездку в колхоз, что это за личность. Ответ его поверг в уныние: личность эта оказалась заведующей учебной частью кафедры, к тому же особой, приближенной к Шефу: она была его неофициальным заместителем и порученцем.

– Понятно, Завуч, – сформулировал Доктор ее должность и звание.

Так это имя к ней и прилепилось. Все это вспомнил Доктор, встретив на следующий день Завуча на пути к кабинету Шефа на кафедре. Однако Шефа на месте не оказалось, и Доктор расстроился…

Дело было в том, что наконец-то у него появился шанс заняться научной работой, о которой он давно мечтал. Промаявшись больше двух месяцев в отделении для умирающих, он подошел к Куратору, когда та была в хорошем расположении духа, и спросил, кто может порекомендовать ему тему для научных исследований. Получил ответ, что только Шеф. Доктор не поведал ей того, что начал сам писать научный (а скорее, мистический) доклад, посвященный ритмам жизни, болезни и смерти. Ведь не секрет, что больным людям становится хуже по ночам, приступы многих болезней провоцируются в определенные часы и, как мог не раз уже убедиться на личной практике Доктор, смерть тоже приходит чаще ночью.

Как известно, вся жизнь человека с рождения подчиняется биоритмам. Ритмов жизненной активности существует множество: короткие – суточные, более длительные – месячные – их различают как ритмы физической, эмоциональной и интеллектуальной активности; сезонные (связанные со временами года) и годовые. Для некоторых ритмов, например, физических, эмоциональных и интеллектуальных, существуют даже точные методы расчета. Вот тут Доктору и пришла в голову мысль о том, что, если есть ритмы жизни, возможно, существуют и ритмы смерти. И если их найти и научиться рассчитывать, то можно будет иногда предотвращать рано приходящую смерть. Тогда будут умирать только старые и немощные, а молодых можно будет спасать.

«Конечно, вряд ли это так уж просто, но попробовать стоит», – так размышлял Доктор.

Целую неделю он просматривал истории болезни в отделении для умирающих, выписывая из них даты рождения и госпитализации пациентов. Затем еще неделю рассчитывал биоритмы и сопоставлял значения каждого из них с датами поступления в больницу. Результат его ошеломил: почти три четверти из всех обследованных попали в больницу в неблагоприятные по рассчитанным биоритмам дни. А у тех, кто попал в отделение по «скорой», процент совпадений был еще выше!

«Теперь бы проанализировать истории смерти, – подумал Доктор, – но вряд ли мне это разрешат, еще примут за сумасшедшего!»

Немного поразмыслив, он решил пойти и показать Шефу хотя бы то, что есть. Расчет был простой: если Шеф одобрит идею, то к дальнейшей работе препятствий не будет. Разговор состоялся на следующий день: после утренней конференции он подошел к Шефу и торопливо, волнуясь, стал говорить, что хотел бы заняться научными исследованиями и что даже начал изучать биоритмы. Шеф, как человек осторожный и осмотрительный, понявший из сбивчивых объяснений Доктора только то, что речь идет о биоритмах – вполне научных явлениях, сказал:

– Вы, молодой человек, не торопитесь с выводами, а приходите на научное заседание кафедры в субботу и расскажите о своих результатах. Вот там мы и обсудим вашу дальнейшую работу.

Доктор был счастлив… И в назначенный день он уже спешил на очередную плановую конференцию аспирантов и научных работников кафедры, которые традиционно проводились под руководством Шефа и назывались «аспирантскими субботами». Войдя в зал, Доктор занял место подальше, в уголке, чтобы удобнее было слушать всех и на всех смотреть. Вошел Шеф, и конференция началась: сотрудники вставали и отчитывались за проделанную в течение последней недели работу. Во всех докладах говорилось практически только об одной болезни – астме. Вот чем занимался Шеф и его научная команда – бронхиальной астмой, о которой Доктор знал, конечно, меньше, чем присутствующие, хотя в практических вопросах разбирался не хуже. Но об этом, читатель, я расскажу позже. А пока вернемся к той самой субботе…

Послушав с полчаса, он подумал, что, наверное, зря подошел к Шефу со своими, как теперь ему казалось, дурацкими «научными» затеями, и что вряд ли Шеф предоставит ему слово. Ему даже казалось, что он умрет от страха и стыда, если это произойдет. К своему удивлению, в самом конце заседания Доктор получил приглашение выступить. Он встал и вдруг совершенно спокойно (будь, что будет!) рассказал о своих идеях и расчетах. Вначале ему показалось, что его слушают с недоумением и насмешкой. Но это было, пожалуй, в самом начале его сообщения. А вот когда Доктор, рассказывая о своих расчетах, произнес «корреляция» и «суперпозиция кривых при расчете графиков биоритмов», в глазах присутствующих, казалось, промелькнуло удивление, а может, даже уважение от научной терминологии. Тем не менее, после всего, что об этом было сказано, в атмосфере конференц-зала «запахло» недоумением, которое отражалось и на лицах присутствующих:

«Кто это?»

«И зачем он все это рассказывает?»

Положение прояснил Шеф, объяснив:

– Вот, новый ординатор интересуется биоритмами, может быть, стоит ему поручить это исследование?

«Это мое первое научное задание», – обрадовался Доктор.

Через неделю – к следующему научному сбору – у Доктора были уже первые результаты, а скорее – предварительный план организации своего (как он уже считал) научного исследования. Он добросовестно прибыл к началу мероприятия, прослушал все доклады и замечания Шефа по ним и ждал, когда же, наконец, пригласят выступить его. Но этого не произошло! Шеф даже ни разу не посмотрел на него, а когда взгляд направлял в его сторону, то казалось, что он смотрит на пустое место. Хотя место это (а точнее, кресло в зале) было занято Доктором. Конференция закончилась, все пошли к выходу, а Доктор решил подойти к Шефу. Но уже на пути к нему увидел, как тот, отвернув голову в другую сторону, идет из зала заседаний к своему кабинету. Что же произошло? Доктор ничего не понимал и был в отчаянии…

Перед тем, как зайти в свой кабинет, Шеф раздраженно бросил Секретарю:

– Меня нет на месте!

А сам, усевшись в кресло, решил немного передохнуть и обдумать, как ему поступить с Доктором. По правде говоря, по-человечески ему было неприятно так вот обходиться с людьми. Но железным правилом Шефа было держаться подальше от «сомнительных» с его точки зрения личностей. В его положении, на взлете карьеры, когда в будущем еще много рубежей – членство в Академии, а, может быть, и руководство ею, дальнейшее продвижение в Управлении Минздрава, организация собственного института – неразумно привлекать к работе человека, пусть на первый взгляд способного, но с «подмоченной» репутацией.

А то, что с этим Доктором не все чисто, было ясно, как Божий день. Недаром на последнем перед аспирантской субботой заседании кафедры об этом ординаторе встал вопрос. Все удивились поступившему от Куратора и его коллеги «сигналу»: вчерашний студент, но держится независимо, в средствах явно не нуждается – имеет и машину, и собственную квартиру, носит печатку с бриллиантами, золотую заколку в галстуке.

«Кто его родители? Неизвестно! Институт закончил с отличием, но все, кроме учебы, игнорировал, в общественной жизни не участвовал. Вот и Завуч сообщила, что демонстративно отказался от сельхозработ. Как же такого допустить к кафедральным делам и науке?»

По правде говоря, Шеф не ожидал, что Доктор снова появится на аспирантской конференции, да еще явно с каким-то новым докладом. Ведь, по всем соображениям, Куратор должна была намекнуть Доктору, что он персона нежелательная, хотя запретить посещение этих собраний нельзя – вход для ординаторов кафедры на них свободный.

Тут Шеф вспомнил вдруг все этапы своей безупречной карьеры: институт и комитет комсомола… Студенческие трудовые отряды и медаль за освоение целины… Затем – вступление в партию, спецординатура… Работа за границей, орден… Защита диссертации и ассистентство на кафедре…

Сколько раз он сам со студентами ездил на уборку урожая в колхозы! Взлет от ассистента до заведующего кафедрой (после смерти прежнего). А там и утверждение профессором, и молниеносный проход в члены-корреспонденты. Конечно, если бы не протекция членов правительства и связи, многое было бы недостижимым.

«Но главное же не в этом, а в моем уме, таланте и безупречной репутации, – удовлетворенно подумал о себе Шеф. – И на кафедру себе подбирать нужно людей с известным происхождением и прошлым. Ну, а Доктор этот пусть лучше после ординатуры в больнице поработает, и желательно – не здесь…»

Расстроенный Доктор вышел из конференц-зала и тут же наткнулся на Завуча, поздоровался с ней, но в ответ на свое приветствие получил небрежный кивок и какую-то, как ему показалось, злорадную улыбку. Эта улыбка выражала удовлетворение от чего-то, что Доктору не следовало знать. Он еще больше расстроился, поняв, что нажил все-таки врага за свой отказ ехать в этот чертов колхоз. А по пути в отделение для умирающих наткнулся и на Куратора, которая посмотрела на него таким же странным взглядом. Тогда-то Доктор и понял, что все это неспроста. Он решил обдумать это позже и выяснить, чем же это вдруг он «не показался» Шефу. В том, что он действительно «не показался», Доктор убедился окончательно уже через неделю, потому что Шеф демонстративно перестал его замечать. Оказавшись в одном месте с Доктором – в коридоре, на лестнице или в конференц-зале – он просто отводил от него свой взгляд в сторону или на потолок, как будто видел там что-то более интересное, чем ничего не значащий ординатор первого года обучения, числящийся на его кафедре. Тогда Доктор твердо решил выяснить, что же произошло за две недели, прошедшие от первого разговора с Шефом до последней аспирантской субботы. Он решил поговорить на эту тему со своим другом – Физиком.

Глава 4. Физик

Где можно найти себе друга-Физика? Естественно, там, где занимаются одноименной наукой – на кафедре «медицинской и биологической физики». Так называлась кафедра, занимавшаяся физическим «ликбезом» студентов первого курса медицинского института. Доктор, как и все студенты, тоже оказался на этой кафедре на первом курсе. Конечно, никакой особой «медицинской и биологической» физики там не преподавали, а просто вдалбливали в головы будущих врачей сокращенный курс физики для высших учебных заведений. Но Доктору, имевшему высшее техническое образование, полученное в военной академии, не пришлось изучать, как он выразился, «биологически урезанную» физику. Вместо этого он получил сразу зачет и оценку «отлично», за которой последовало предложение работы на кафедре по совместительству. Доктор согласился и вскоре начал трудиться по вечерам, проверяя практикумы у студентов и руководя командой лаборантов, бывших под его началом. На одной из лабораторных работ он и познакомился с Физиком.

Физик – в то время ассистент кафедры, был в приятельских отношениях со многими значимыми фигурами института, включая профессоров, деканов и даже одного из трех проректоров. Все было просто: он был талантливым репетитором, и многие дочки и сынки профессуры прошли через его руки, чтобы поступить в институт. К тому же его регулярно назначали членом экзаменационной комиссии, и те, кого он обучал физике, сдавали этот предмет всегда успешно. Репетиторство приносило не только знакомства и связи, но и материальные блага, так что Физик был достаточно обеспечен. Он – один из немногих на кафедре – имел автомобиль, собственную кооперативную квартиру, обустроенную с доступным по тем временам комфортом. К тому же он блестяще защитил кандидатскую диссертацию, был хорошим преподавателем, поэтому к нему благосклонно относился заведующий кафедрой, обещавший в перспективе должность доцента. Но главный талант Физика заключался в удивительном инженерном чутье и способности разобраться в сложной технике любого происхождения. Он мог разбирать, собирать и ремонтировать все, что можно было только себе представить: часы, стереосистемы, магнитофоны, фотоаппараты, автомобили. В какой стране эти устройства были произведены – в СССР, Японии или Америке, не имело особого значения. Без особых усилий он приводил в порядок сложные научные приборы для измерения всякого рода физических величин. Вершиной инженерного таланта Физика был сложнейший радиоспектрометр – аналог американского аппарата, который он собрал собственными руками для своих научных исследований по диссертации…

Через год, перейдя на второй курс института, Доктор ушел с кафедры физики и стал подрабатывать со знакомым фотографом-напарником на выездных съемках. Но с Физиком продолжал общаться и регулярно привозил ему в ремонт одну из двух японских фотокамер, которые в годы «железного занавеса» обслужить было негде. Ломались они по простой причине: не выдерживали толстой и грубой советской фотопленки. К тому же Физик по протекции Доктора регулярно чинил фотоаппаратуру и его многочисленным коллегам-фотографам. Так что общались они часто, хотя между кафедрой Физика и клиникой Доктора была «дистанция огромного размера» – от одного конца Москвы до другого. Конечно, в клинике никто не знал и не догадывался, что у Доктора еще со студенческих времен была денежная «халтура», которая в те годы приравнивалась чуть ли не к криминалу. Но об этом, читатель, я расскажу позже…

В то «застойное» время, когда в Москве было мало автомобилей и совсем не было пробок, путь от городской клиники до кафедры Физика занимал у Доктора на машине тридцать-сорок минут, в то время как на общественном транспорте – метро и автобусе – больше часа. Да и вообще передвигаться на авто в то время было гораздо удобнее. Имея автомобиль, можно было успеть и на занятия в институт, и на свою подработку с Напарником – съемки в школах и в детсадах. Даже через центр Москвы проезд с одного конца города до другого иногда отнимал не более получаса. Поэтому в свою «черную» субботу, незаметно покинув больничный корпус, Доктор поехал к Физику на своем «жигуле». Размышляя о том, где найти приятеля, он подумал, что занятия в институте могли уже закончиться. Поэтому и решил ехать прямо к Физику домой, в тот же район, где располагался и медицинский институт. Быстро преодолев все дороги, перекрестки и светофоры, Доктор минут через тридцать пять был уже в квартире Физика. После обычных приветствий и замечаний о жизни, работе и погоде они уселись в мягкие кресла и Доктор начал свой рассказ…

С момента распределения Доктора в клинику к Шефу они встретились впервые. Поэтому новоиспеченный ординатор рассказал обо всем: о том, как Завуч пыталась отправить его в колхоз, о Кураторе отделения для умирающих, об аспирантских субботах, о Шефе, переставшем с ним даже здороваться. Физик слушал внимательно, но так, словно он уже многое знал и понимал. Когда Доктор закончил, приятель подвел итог.

– Тобой недоволен Шеф? Но это обычное явление для всех кафедр, придется тебе к этому привыкать. Другой вопрос, в чем же конкретно это недовольство заключается? Сейчас попробую выяснить.

Как Доктор и ожидал, Физик лично самого Шефа не знал, но связи и знакомства в клинике имел. Он тут же сделал несколько звонков и после нескольких минут телефонных переговоров сообщил Доктору неприятное известие: во-первых, Шефу на него поступил «сигнал», а во-вторых, в этом деле замешан Стукач. Подробностей по телефону не передали, но Физик обещал выяснить все в личной беседе с кафедральной знакомой, которая эту новость сообщила. Стукач? Доктор был окончательно расстроен…

Глава 5. Стукач

Стукач… Доктор не ожидал такого поворота событий. Со времен суворовского училища он усвоил главное правило в жизни: никогда не говорить о других плохого за их спиной. А уж тем более – начальнику. В училище стукачей не просто не любили, им устраивали «темную»: после отбоя все собирались у постели такого подонка, накидывали на него пару одеял и полчаса в полной тишине колотили всем коллективом. Темная действовала как хорошее лекарство. И доносчик запоминал это на всю жизнь. Спустя годы, уже в военной академии, Доктор столкнулся с официальной системой доносчиков или, как их именовали, секретных сотрудников (сексотов). Таким сексотом оказался его лучший приятель по курсу. Правда, тот сразу же предупредил Доктора о своих связях с Особым отделом академии и даже указал еще на нескольких своих «коллег». Доктора удивило, каких разных людей выбирают особисты себе в помощники: тут были и отличники учебы, известные всей академии, и тихие неприметные троечники, и даже сынки высокопоставленных полковников и генералов. Как понял Доктор, принцип отбора доносчиков заключался, во-первых, в выборе тех, кого в стукачестве нельзя было даже заподозрить. А во-вторых, в том, что каждый из сексотов на чем-то погорел и искупал перед особистами свою вину. Были, правда, некоторые (в том числе и приятель Доктора), которые пошли на это добровольно и по самым разным мотивам. Вероятно, это были и комплекс неполноценности, и тайное желание казаться себе более значительным, и надежда на лучшее распределение и карьеру. Но были и самые неожиданные случаи. Приятель Доктора, как он сам поведал, согласился стать сексотом, чтобы не выбрали кого-нибудь другого, кто стал бы «стучать» направо и налево. Но, наверное, имелись у приятеля и другие мотивы: он был совсем маленького роста и стоял в строю последним. Со своим росточком в метр и пятьдесят восемь сантиметров он носил лихие усы, как у героев революции, что часто вызывало у окружающих насмешки. Может быть, «должность» сексота и была той компенсацией, что позволяла чувствовать себя более высоким, более значительным и более важным…

Все это Доктор вспомнил, когда через некоторое время ему позвонил Физик и назвал фамилию кафедрального Стукача. Тот занимал должность ассистента кафедры и работал в терапевтическом отделении, располагавшимся этажом ниже, чем то, в котором работал Доктор. Он в точности напомнил Доктору его приятеля по армейской учебе: такого же маленького роста и с такими же подкрученными пышными усами. Стукач всегда ходил в хорошем настроении, был со всеми улыбчив и приветлив. И только если внимательно присмотреться, можно было заметить, как его совсем не приветливые глаза ощупывают тебя от макушки до пяток. Правда, не каждый обращал внимание на его взгляд, а уж тем более студенты, которые приходили к нему на занятия. Студенты его любили за веселый нрав, умение пошутить и оценить веселую шутку или анекдот, который могли рассказать своему преподавателю. Вот только не догадывались они, что о некоторых анекдотах и шутках Стукач отчитывался еженедельно в одном из кабинетов главного корпуса перед «сотрудником», занимавшим непонятно какую должность в институте.

Столкнувшись со Стукачом на лестнице через пару дней после сообщения Физика, Доктор хмуро кивнул ему вместо того, чтобы вежливо поздороваться. А тот отметил про себя, что Доктор уж очень неприветливо и хмуро посмотрел на него, не поприветствовав, как положено ординатору при встрече с ассистентом кафедры, а лишь небрежно кивнул головой.

«Может, он знает о моем «сигнале» Шефу?» – мелькнула в голове мысль, но он тут же ее отбросил.

Ведь никого лишнего на заседании кафедры не было, а самые важные подробности он передал Шефу лично. И кроме него никто не знает об этом. Да и недаром, видно, Шеф попросил уточнить, кто такой этот Доктор и составить о нем дополнительную справку.

«Прояснили мы тебя, голубчик!» – злорадно подумал Стукач, кивая головой в ответ.

«Лучше уж один раз стукнуть, чем восемь лет перестукиваться», – вспомнил он кстати шутливую поговорку особиста и, здороваясь с Доктором, приветливо ему улыбнулся. А последний, увидев улыбку Стукача, еще больше нахмурился и про себя подумал:

«Веселый, сволочь, наверное, снова кого-то заложил. Как говорят, стук летит быстрее звука! Небось, и место в аспирантуре когда-то, и должность ассистента по протекции особистов получил…»

Настроение было на нулевой отметке. К тому же нужно было решать, что делать дальше.

«С Шефом все ясно, – размышлял Доктор, – он, по-видимому, не хочет разбираться в новых людях сам, а полностью полагается на «информацию» от таких вот подонков. Да еще и неизвестно, сколько их, таких, в клинике пригрелось? Но в любом случае вначале нужно внимательно осмотреться, разобраться в окружающих тебя на кафедре людях. А потом уже и решать, как все-таки изменить отношение Шефа к своей персоне. А может быть, подойти к Шефу и самому с ним объясниться?»

Такие вот заботы грызли Доктора изнутри. Но о главном он и не подозревал: сам Шеф, прежде чем стать консультантом членов партии и правительства, дал особистам подписку о неразглашении «государственной тайны» и, естественно, о сотрудничестве. А может, это произошло и раньше – при приеме в спецординатуру. И теперь до конца жизни после встреч с иностранцами на научных симпозиумах, конференциях или у себя в клинике он должен был писать подробные отчеты обо всех контактах, только в более высокие инстанции, чем те, в которые доносил Стукач…

Доктор шел в ставшее для него уже постылым отделение для умирающих и думал о том, как улучить момент и встретиться с человеком, который поможет ему во всем разобраться. Звали этого человека Секретарь, а посоветовал к ней обратиться тот же Физик…

Все новости и события на кафедре проходят через ее Секретаря, и оттого должность эта хлопотная. Ведь сотрудников на кафедре множество, и каждому что-то требуется. Поэтому Секретарь – это человек, который держится больше на энтузиазме, чем на зарплате. Часто на эту работу соглашаются не прошедшие конкурс абитуриентки, иногда – соскучившиеся по работе домохозяйки с высшим образованием, а реже – люди, которым требуются связи в медицине, чтобы поддерживать здоровье – собственное или своих родственников. Секретарь на кафедре Шефа работала именно по этой причине. У нее тяжело болела мать, а госпитализировать ее в приличную клинику в застойные годы было целой проблемой. А для сотрудников кафедры клинической больницы эта проблема упрощалась до минимума: требовалось только подписать направление у Завуча, которая отвечала за консультативный прием и госпитализацию на так называемые «клинические койки». Поэтому Секретарь, формально зависящая только от Шефа, вынуждена была подчиняться и ей, что, конечно, Завуча очень устраивало: она «грузила» несчастную еще и своими обязанностями по организации учебного процесса. В итоге за что только не отвечала Секретарь!

Во-первых, она отвечала за длинную полку папок с давно ненужными никому входящими бумагами в виде приказов, распоряжений, писем, планов и всего того, что плодит бюрократическая машина института. Во-вторых, за такую же кучу исходящей корреспонденции, накапливающейся из года в год. В-третьих, намертво «приклеившись» к пишущей машинке, печатала целыми днями написанные малоразборчивым почерком Завуча расписания, планы семинаров, конференций, работ и еще много чего, что воспринимается просто как огромная гора мусора с неисчислимым количеством печатных знаков. В-четвертых, она была обязана отвечать на все звонки с требованиями поговорить с Шефом или найти его, если он не на месте. Ну и, наконец, всегда находился кто-нибудь еще, не имеющий пишущей машинки и желающий напечатать какой-нибудь документ. И вообще все, кому лень сделать что-то самому: отстукать на машинке коротенькое письмо, отослать свою почту, позвонить куда-то по телефону, ответить на корреспонденцию, стремились переложить эту работу на плечи Секретаря. К тому же на кафедре в те безкомпьютерные годы числилось всего две пишущие машинки – в научной лаборатории и у Секретаря. Вот все и шли к ней со своими проблемами. Отказать никому невозможно – все просьбы и поручения важны, и каждый проситель считает своим долгом упомянуть имя Шефа. Ну а больше всех доставала Секретаря Завуч, перекладывая всю свою работу на ее плечи.

«Ничем вообще заниматься не хочет, только ходит и указания раздает!» – раздражалась про себя молодая женщина лет тридцати пяти, ожесточенно барабаня по клавиатуре и допечатывая последний лист расписания, выданного ей накануне Завучем.

За этим занятием и застал ее Доктор рано утром, пока не было ни Шефа, ни обычно толпящихся у его кабинета сотрудников. Она совсем не удивилась визиту Доктора, о котором уже была предупреждена. Секретарь с готовностью согласилась помочь другу Физика, который пару лет назад так же – по рекомендации ее друзей – помог подготовить по физике ее племянницу, поступавшую в институт. И именно пятерка по физике, полученная на последнем экзамене, помогла набрать той нужное количество проходных баллов. Физик тогда категорически отказался от денег, сказав, что с друзей их не берет. Поэтому сейчас она была рада случаю оказать его другу любую посильную помощь. И сколько кафедральных секретов она выдала за полчаса до начала рабочего дня, знали только два человека: сама Секретарь и Доктор…

Теперь Доктор многое узнал о людях, от которых он зависел в течение ближайшего года. Прибежав в свое отделение к началу обхода, он, однако, не пошел в палаты, а засел за свой стол в ординаторской и, делая вид, что пишет что-то в истории болезни, начал систематизировать всю полученную от Секретаря информацию. На чистом листе бумаги он нарисовал некое подобие таблицы с ячейками по количеству интересующих его персон и стал заносить в них полученные от Секретаря сведения. Часа через два он закончил свои записи, рассортировал их по степени важности и увидел, что главные места в его списке после Шефа занимают Завуч и Куратор. Именно они занимаются всеми ординаторами первого года обучения в клинике. Куратор отвечает за лечебную работу в его отделении, а Завуч – за обучение всех ординаторов.

«И именно с ними я успел испортить отношения», – с досадой подумал Доктор.

Впереди маячил тяжелый год, в течение которого нужно было все исправить и по-настоящему «показаться» Шефу…

Глава 6. Реаниматор

Вскоре Доктор понял: он вряд ли в ближайший год сможет изменить отношение Шефа к своей персоне. Ведь, как уже читателю известно, тот просто перестал его замечать. Он «не видел» Доктора даже на расстоянии вытянутой руки. При любом удобном случае он демонстративно и весьма пренебрежительно отворачивался в сторону, обращаясь к любому человеку, находящемуся в тот момент рядом с ним. А если вдруг Доктор появлялся близко, он поднимал к глазам руку с часами, всем своим видом показывая, что очень куда-то торопится, и тут же уходил. Пару раз на утренней конференции, когда Доктор докладывал о принятых на дежурстве больных, Шеф просто вставал и выходил из конференц-зала или, что еще хуже, не задавая ни одного вопроса, ждал, когда тот уйдет, закончив свой доклад. Больше всего удивляло Доктора то, что остальные кафедральные сотрудники (из тех, кого он уже знал) стали относиться к нему точно так же. Одни проходили мимо равнодушно, даже не здороваясь, другие отводили глаза при встрече и торопливо проходили мимо. Даже Куратор, в обязанности которой входило контролировать работу Доктора в отделении, перестала обращать на него внимание и досаждать мелкими придирками.

«Ну, вот и я «казнен непризнанием свыше», – как-то обреченно подумал Доктор, вспомнив слова малоизвестной песни, написанной на смерть любимого им Поэта во время московской Олимпиады-80, которая только этим и вошла в историю.

«Перекрыли слегка кислород», – опять пришли в голову слова грустной песни.

«Но делать все равно что-то надо! В конце концов, хотя бы закончить ординатуру, а там видно будет. А пока работу по биоритмам нужно продолжить, тем более что никто меня особо не контролирует».

В этом смысле опала для Доктора была очень кстати. Он теперь мог спокойно, сидя на дежурстве, делать свои расчеты ритмов жизни и смерти. Нужно было только брать больше дежурств. Ну, а с этим проблем никогда не было, ведь никто не любит работать ночью. Бывает так, что за ночь не то, что поспать, присесть некогда. Как начнут вызывать по всяким пустякам болящие старики и старухи, требуя то давление измерить, то сердце послушать («вроде не так, как обычно, бьется!»), так всю ночь и пробегаешь. Поэтому многие блатные ординаторы – сынки и дочки высокопоставленных родителей – свои дежурства «продавали» тем, кто хотел бы немного заработать. Как-то ночью он и познакомился с Реаниматором, который тоже брал лишние дежурства. Реаниматор, как и Доктор, числился на кафедре ординатором первого года обучения. Только, в отличие от последнего, он после окончания медицинского института прошел «боевое крещение» в реанимационном отделении единственной на целый район больнице где-то на крайнем Севере. Место, конечно, не легкое, зато повидал он много да и научился многому. И как одного из лучших молодых врачей его направили в Москву в ординатуру для обучения на кафедре Шефа. Только вот учиться оказалось там нечему. А чему могут научить врача с опытом работы в реанимации на второстепенной терапевтической кафедре института? Но Реаниматор не расстроился, сказав себе, что главное – получить удостоверение о специализации. Да еще за эту пару лет следует попытаться зацепиться за Москву, ибо холодная и голодная жизнь на Севере ему порядком надоела.

Все это он, особенно не торопясь, рассказал Доктору, который вызвал его для консультации из БИТа (блока интенсивной терапии), где он дежурил в эту ночь. Реаниматор был вызван для консультации и перевода в БИТ не вызывающего, на первый взгляд, никаких опасений обитателя отделения для умирающих, если бы только Доктор не рассчитал по биоритмам его прогноз на ближайшие сутки. И здесь читателю, наверное, потребуются некоторые разъяснения. Что за биоритмы рассчитывал Доктор, и не мистика ли все это?

Скажу сразу: не мистика! Ведь известно, что с момента рождения и до смерти жизнь человеческая подчиняется строгим ритмам. Да и читатель, наверное, слышал о физическом, эмоциональном и интеллектуальном циклах, волнообразно изменяющихся в различные сроки от самой высшей (плюсовой) до самой низшей (минусовой) точки, проходя в середине нулевую отметку. Было время моды на эти ритмы, да и слухи тогда ходили, что самое опасное состояние для человека – именно прохождение через критическую – нулевую – отметку. И что, якобы, в эти дни не допускают к работе людей ответственных и опасных профессий – летчиков, космонавтов и кого-то там еще. А предприимчивые японцы в обычные бытовые калькуляторы даже вставляли программы расчета всех трех биоритмов. Вот такой калькулятор и привез Доктору из далекой Японии один знакомый фотокорреспондент. Доктор, будучи еще студентом, не один десяток раз проверял на себе эти самые биоритмы: и перед экзаменами, и на занятиях физкультурой, и когда грипповал. Ничего не совпадало! В общем, оказалась полная ерунда. Но вот однажды, уже перед окончанием института, возьми и попадись ему на глаза формулы расчета резонансов из какой-то (уже и не вспомнить) технической монографии. И хотя речь шла об электромагнитных колебаниях, Доктора осенило: опасные для человека дни нужно рассчитывать не по отдельным биоритмам, а по наложению друг на друга всех существующих ритмов жизни. Засев за литературу, он выяснил, что помимо биоритмов, определенных от даты рождения, существуют, как минимум, годовые, сезонные и суточные (их еще называют циркадными) ритмы. А если оценивать работу сердца, то, конечно, нельзя игнорировать и минутные, и секундные изменения! И вот если все эти ритмы рассчитать, построить графики и наложить друг на друга от начальной точки, вот тогда-то и выяснится «ахиллесова пята» человеческой жизни, а может быть, и смерти. Именно с этой идеей Доктор и пришел к Шефу, но тот, так ничего толком и не поняв, решил, что речь идет об обычных суточных (циркадных) изменениях, использующихся для лекарственного мониторинга.

И вот, найдя на дежурстве в своем отделении Сердечника – молодого пациента, которому не нашлось койки в кардиологии, Доктор решил рассчитать его «ритмы смерти». Дежурные сестры с удивлением наблюдали, как он на листах кальки весь вечер чертил какие-то графики, что-то считал на калькуляторе, перерисовывал из истории болезни ЭКГ, и многозначительно крутили пальцем у виска, вспоминая, по-видимому, еще и ту роковую ночь с умершим Раковым. На все вызовы в отделения к больным (к счастью, они все оказывались пустяшными) он тратил одну-две минуты, чтобы снова чертить в ординаторской какие-то непонятные графики. Одна слишком любопытная сестра решила спросить, а что же такое Доктор чертит? Не задумываясь ни на секунду, Доктор брякнул:

– По заданию Куратора – графики показателей соцсоревнования среди ординаторов…

Сестра «увяла» и отстала с расспросами.

И вот уже к ночи, вызвав Реаниматора, Доктор передал ему историю болезни Сердечника, в которой сделал запись «о необходимости перевода больного в блок интенсивной терапии в связи с ухудшением состояния». Каждый врач знает: против такой записи не возразишь! А вдруг смерть? Тогда и отвечает тот, кто эту запись проигнорировал. Реаниматор был не глупым и дальновидным, и поэтому тут же вызвал сестру с каталкой – перевезти больного в БИТ. А заодно, между делом, пробурчал:

– Вот завтра и посмотрим, были ли основания для перевода. Послушаем, что скажет Шеф на утренней конференции!

Доктор не нашелся, что ответить, и тоже буркнул:

– Посмотрим…

На другой день после дежурства Доктор и Реаниматор встретились на утренней конференции. Оба прибыли к самому началу и даже не успели переброситься парой слов. Первым о своем дежурстве отчитывался Доктор. Сообщение было кратким: Сердечник после консультации Реаниматора переведен в блок интенсивной терапии, поступивших за ночь новых больных не было. Ночь прошла спокойно. Следующим отчитывался Реаниматор. И начал он с того, что Сердечник, переведенный в БИТ по рекомендации Доктора, внезапно умер там через полчаса и был увезен в морг. Шеф – ведущий утренней конференции – первый раз после «черной» субботы взглянул на Доктора в упор, затем глазами нашел в зале Куратора и, кивнув ей головой, сказал:

– Разберитесь, что там произошло.

«Ну вот, – подумал Доктор, – все теперь повесят на меня». Но он еще не знал, что в отделении вместе с Куратором его ждут родственники Сердечника…

Глава 7. Сердечник

По пути из конференц-зала в отделение Доктор думал о том, что его прогноз оказался абсолютно точным. Только вот никому это не помогло. Сердечник все равно бы умер, даже если бы он показал и объяснил Реаниматору все свои расчеты.

«Разве бы тот ему поверил? Нет, не поверил бы, а только бы сам посмеялся, да еще другим рассказал… А что было бы тогда? Лучше даже не думать…» – такие мысли крутились в голове Доктора, тоскливо ожидавшего Куратора в ординаторской, которая все никак не приходила.

Но вот дверь отворилась. И в ординаторскую вошла Куратор, торжественно и скорбно сопровождая молодую, лет тридцати пяти, женщину и совсем старого мужчину.

– А вот и врач, который дежурил в эту ночь в отделении, – укоризненным тоном произнесла она, указав перстом на Доктора.

Тот сразу понял, что это родственники Сердечника и что предстоит непростой и неприятный разговор. Он встал из-за стола и стоял, ожидая вопросов. Но их не последовало: родственники просто стояли и смотрели на него, как на преступника. А затем развернулись и вышли…

– Они только что от Главврача, – сообщила злорадно Куратор, – жалобу на вас собираются писать в Минздрав… Что же вы опоздали с переводом в БИТ?

Доктор не мог поверить, что услышал такое… Но через какое-то мгновение, интуитивно защищаясь от несправедливого обвинения, вместо ответа даже не спросил, а крикнул Куратору:

– А какие показания были для перевода?

– Увидим на вскрытии, – многообещающе ответила она…

Сердечник лежал на мраморном столе больничного морга с посиневшими уже конечностями и сине-багровыми трупными пятнами на теле. К ноге была привязана бирка с номером болезни и надписью «БИТ». Реаниматор и Куратор с Доктором пришли одновременно. Вообще-то говоря, по правилам после перевода больного в реанимацию, БИТ или даже просто в другое отделение дежурный врач уже никакой ответственности за его дальнейшую судьбу не несет. Но тут случай был особый: неожиданная смерть да еще и распоряжение Шефа «разобраться». Куратор, зная все нюансы кафедральной лексики, правильно поняла, что разобраться предстоит с Доктором. Поэтому она и пошла с ним на вскрытие умершего Сердечника, хотя тот с момента перевода к отделению никакого отношения не имел.

Подошел Патологоанатом, чтобы начать обыденную для себя работу. Доктор отодвинулся подальше от стола, пропуская его, чтобы не помешать процессу «разделки» человеческого тела. Но отошел подальше он и потому, что не мог смотреть, как того, кто «поступками … близок к ангелам…» (Доктор любил перечитывать «Гамлета»), будут разделывать ножами и пилами как в мясном цехе. Он еще на третьем курсе института решил, что никогда не станет ни хирургом, ни патологоанатомом. Тогда, на кафедре патологической анатомии, он попал на занятия к женщине-преподавателю, которая перед каждым своим вскрытием пила валерьянку, а руки у нее все равно тряслись то ли от волнения, то ли от ужаса происходящего. Хотя на теоретических занятиях она была приветлива со студентами и всегда спокойно и сдержанно относилась ко всем возникающим проблемам. Доктор тоже внутренне содрогался от того, как визжит пила, распиливающая череп, как с глухим треском «распахивается» грудная клетка, и кровь ручейком стекает по специальному желобку…

Здесь, в больничном морге, присутствуя на неизбежных для него вскрытиях (к счастью, не таких частых), он всегда удивлялся спокойствию и равнодушию, с которым патологоанатомы выполняли свою работу. Больше всего его ужасали изумленно-радостные восклицания от неожиданных патологоанатомических находок. И сейчас Доктор ждал, как приговора, радостного сообщения типа:

«Вы посмотрите, какой обширный свежий очаг некроза в сердечной мышце!», или «Какая аневризма!» Но вскрытие заканчивалось, а патологоанатом молчал и только привычными движениями «шинковал» внутренние органы, пытаясь определить причину смерти…

– Ничего… Абсолютно ничего… – этими словами завершил он свою работу и поинтересовался:

– А вы-то, сами, что думаете?

Куратор недоуменно ответила:

– Что тут думать, если на вскрытии ничего…

Положение спас Реаниматор, предложив:

– Внезапная сердечная смерть. Проблема непонятная до сих пор, но, тем не менее, существующая. Что еще можно предположить, если нет данных за инфаркт?

На это Доктор возразил:

– Внезапная смерть – это смерть через несколько секунд или минут после первых проявлений болезни, например, боль в сердце, закончившаяся остановкой сердца. Вы это зафиксировали в БИТе?

– Конечно, – ничуть не смущаясь, заявил уверенно Реаниматор, – только вот в истории болезни не успели записать. Но сейчас допишем…

Ах, лукавил, лукавил бывалый Реаниматор. Ведь никто и не заметил, как Сердечник «отдал концы», потому что в это время все, включая дежурных медсестер БИТа, сидели в отдельном маленьком закутке, пили чай и смотрели телевизор. И по правде говоря, отсутствовали-то всего минут пятнадцать-двадцать! Кто мог знать, что так выйдет, если новенький вообще ни на что не жаловался…

В оставшееся после дежурства свободное время Куратор и Реаниматор, озабоченно совещаясь, проверяли и согласовывали все записи в истории болезни. А Доктор, все еще обдумывая случившееся, не торопясь ехал на своем «жигуле» после дежурства домой. И удовлетворение от того, что Куратору не удалось с ним «разобраться», все же омрачала мысль о том, что умер человек…

А через три недели из приемной Главврача в отделение передали жалобу, написанную на него в Минздрав. Доктор думал, что увидит обычный конверт, обычное письмо на одном листе с жалобой на себя. Но ему кроме одного листа, исписанного нервным почерком кем-то из родственников Сердечника, преподнесли вдобавок еще и целое дело, сшитое из сопроводительных писем с резолюциями всех вышестоящих органов здравоохранения с требованием «разобраться и принять меры». Ради любопытства Доктор полистал всю эту бюрократическую переписку и удивился тому, сколько инстанций занималось жалобой: Минздрав, городское и районное управления здравоохранения и, наконец, администрация больницы. Убитые горем, озлобленные на советскую медицину в лице Доктора и на весь белый свет родственники, наверное, думали, что им станет легче, если они узнают, что «нерадивого» врача наказали. Но бумага, которую они получили в ответ (теперь уже прошедшая все инстанции в обратном порядке – снизу наверх), наверное, убила их еще больше. В ней говорилось, что никакой халатности Доктор не проявил, что Сердечник был переведен в БИТ сразу же после жалобы на боли в сердце, и что медицина в этом случае оказалась бессильной. И откуда им было знать, что Сердечник был все равно обречен, потому что так наложились друг на друга ритмы его жизни и смерти. Ну а жалобу, как и положено, обязательно читает тот, на кого ее написали. Такие уж были времена. Но я думаю, читатель, они и сейчас не изменились. Сам же главный «виновный» – Доктор – от всех произошедших с ним за это время событий даже и не заметил, как подкрался Новый Год. И в Новом Году он познакомился со странным человеком, которого назвал в своем дневнике Отступником.